Большая книга – 2019: «Венедикт Ерофеев. Посторонний»

Лауреатом «Большой книги»–2019 стала биография Венедикта Ерофеева, написанная Олегом Лекмановым, Михаилом Свердловым и Ильёй Симановским. И сразу неточность: не биография, а именно книга о Венедикте Ерофееве, в которой чередуются главы о Венедикте (авторе – и тексте его жизни) и о Веничке (герое – и тексте поэмы).

Второй год премию получает книга, выходящая за конвенциональные жанровые рамки, но не эксперимента ради, а потому что такая свобода вырастает из самого замысла. В прошлом году – «романс» «Памяти памяти», невозможно затянутый (и затягивающий в это путешествие, где к концу, вроде бы обретая семейные координаты вместе с лирическим – sic! – героем, в них окончательно же запутываешься), уходящий то в философское эссе, то в лирический экфрасис, то в исторический детектив, то в искусствоведческий анализ, то в мемуары, где не различить ни себя сейчас, ни себя прошлого, ни другого, которого ищешь. И, в общем, это всё и есть про память-припоминание, память-забвение, память-потерю и встречу разом – читатель получает возможность прожить опыт памяти вместе с автором.

В этом году – прожить опыт неразрывности жизни и текста, и одновременно их принципиальной несводимости друг к другу. Потому что, вырастая из автобиографической маски Венедикта Ерофеева, образ Венички становится едва ли не обузой. И запараллеленные схождение Венички вниз по кругам ада (особенно после промежутком между Есино и Орехово-Зуево) и самого Ерофеева в пьянство и болезнь. И последние главы про Веничку и Венедикта – то ли контраст («Москва – последние мучения» и «Москва – последний приют»), то ли страшное совпадение, потому что и приюта-то толком не вышло. Вроде бы признание, слава и публикации – и невозможность уже счастья и радости, захватывающая всего человека болезнь и боль.

Анализ «Москвы – Петушков» – глубокий, иногда закрученный (будто бы созвучно «меннипейной» поэтике поэмы), с очень точно расставляемыми акцентами. Это особенно важно, учитывая то, как много мы знаем интерпретаций «Москвы – Петушков» – зачастую противоречащих друг другу. У Лекманова, Свердлова и Симановского удаётся как-то всё соединить без прилаживания и подгона, высветить смысл без упрощения, отмести неубедительное без полемического задора. Получается, кажется, очень точно: «В мире молчания Бога и смеющихся над человеческой бедой ангелов – он трансцендировал в “милость”, в идею “другого”, в религию слёз». Невольно напрашивается параллель с Ерофеевым (со свойственной ему, в общем, сентиментальностью) – и авторы не спрямляют биографию до этой параллели.

Потому что биографические главы отличает, прежде всего, честность – количество осмысленных источников, готовность их поправить и уточнить, поверить друг другом – при этом с интонацией безусловного уважения к современникам, зафиксировавшим воспоминания – Владимиру Муравьёву, Ольге Седаковой, Марку Фрейдкину и многим другим. Получается не только образ Ерофеева, составленный из живых голосов людей, его любивших – или относившихся к нему сложно. Но и образ эпохи, не шум, но отчётливый голос времени (которую тщательно продолжает фиксировать Олег Лекманов в следующей своей книге – комментариям к поэме «Сквозь прощальные слёзы» Т. Кибирова – и она, кстати, тоже событие, выходящее за рамки филологии). За совмещаемыми отрывками из воспоминаний, текстов самого Ерофеева действительно (как и заявлено в предисловии) нет авторской тенденциозности – но нет и холодной безучастности.

В общем, эта книга – безусловное событие и, на мой взгляд, премия снова попадает в точку. Не только читательского интереса и авторской удачи, но и каких-то очень стержневых культурных процессов. Думается, что это важный для всех читателей (а также в особенности для филологов, учителей, всех, работающих со словом) опыт – проживания единства жизни и книги, когда жизнь выстраивается в текст – но одновременно оказывается сложнее любого текста (впрочем, что-то подобное происходит и с книгой). Отмечу, что ровно об этом три другие важные новинки, уже последнего месяца – «Жизнь Льва Толстого» Андрея Зорина, «Опасные советские вещи» Александры Архиповой и Анны Кирзюк и «Несогласный Теодор» Александра Архангельского. Что-то есть существенное в этом запросе читателя на нонфикшн, на жизнь, что богаче книги, на неконвенциональность, на рассказ о самостоянье человека, запрос, который находит ответ в очень мощных текстах.

И последнее. Но существенное. В биографии Толстого, написанной А.Л. Зориным, сквозной является мысль о стремлении Толстого к свободе – от первого воспоминания («Мне хочется свободы») до одного из последних разговоров («желать быть свободным от устроительства») и последней фразы («Надо удирать куда-нибудь»). «Несогласный Теодор» – о человеке, который действительно был свободным от начала и до конца и создал университет для свободных людей. «Венедикт Ерофеев: посторонний» заканчивается словами: «О свободном человеке, которому довелось жить в несвободное время в несвободной стране, мы и попытались рассказать в этой книге». Произнося речь на вручении премии, Олег Лекманов сказал о политзаключённых и, в частности, Юрии Дмитриеве. Думаю, все эти сопряжения неслучайны – они говорят одновременно об энергии свободы, заложенной в слове, и о той мучительной тяжести, с которой наше общество выстрадывает и выращивает дар свободы. Один из самых главных и сложных даров в жизни человека.