А вы тоже хоть раз в жизни фотографировали свою еду? В вашем Инстаграме можно найти позавчерашний обед, завтрак полугодовой давности и пиццу из торгового центра? Пандемия снимков содержимого тарелки уже позади, однако фотографии разнообразных пиршеств до сих пор – одни из самых популярных в Сети.

Кстати, это большое искусство - сфотографировать еду так, чтобы это было красиво. Профессионалы, которые выбрали своей темой разнообразную пищу, так и называются: «фуд-фотографы», и самые серьезные из них, такие как лауреат многочисленных премий Хелен Дюжардин, автор книг по фуд-фотографии Лу Манна или самый дорогостоящий фуд-журналист Америки Пенни де лос Сантос, известны на весь мир. Россия тоже может похвастаться фуд-стилистами и фуд-фотографами мировой величины: Наталия Агладзе, Олег Кулагин или Игорь Коротеев снимают еду так, что захватывает дух.

Но не они придумали делать из еды искусство.

Первым в России описал свою еду и предложил читателям восхититься ее совершенством Гаврила Романович Державин.

Нет, конечно, перечень блюд на боярском столе, описание богатых пиров и пышных свадеб случались и раньше – точно так же, как до пандемии фуд-фотографии на снимки семейных торжеств обязательно попадал хотя бы уголком сервированный стол. Но еда как предмет высокого искусства, описанная во всех подробностях, преподанная с такими зримыми деталями, с запахом и вкусом – такое в русской поэзии случилось впервые.

Оцените:

Шекснинска стерлядь золотая,

Каймак и борщ уже стоят,

В крафинах вина, пунш, блистая

То льдом, то искрами, манят;

С курильниц благовоньи льются,

Плоды среди корзин смеются,

Не смеют слуги и дохнуть …

(Приглашение к обеду)

Обратите внимание: это уже не только поэзия, это – картина. Знай Державин про фотосъемку, можно было бы сказать, что он воспроизводит словесными средствами фотографический эффект: поэт дает предметам зрительные характеристики, добиваясь того, чтобы и мы как бы увидели своими глазами то, что видит он перед собой. Стерлядь – золотая (представили себе это таинственное золотое свечение, которое исходит от боков запеченной рыбы?), вина и пунш – блистают, искрятся, манят льдом, плоды в корзинах – как будто расплываются в улыбках. Добавим сюда белый цвет каймака (блюдо, заменявшее старинным едокам современный йогурт), красный – борща, и получаем идеальную обеденную гамму: белый, красный, золотой, размытые (растянутые в улыбке) пятна желтого и зеленого, и вокруг – ледяной, искристый блеск. Думаю, любой современный фуд-стилист снял бы шляпу перед изобразительным мастерством Гаврилы Романовича, а Инстаграм великого поэта с фотографией обеда обязательно набрал бы рекордное количество лайков.

Смотрите, как здорово решен в цвете еще один державинский пир:

Бьет полдня час, рабы служить к столу бегут;

Идет за трапезу гостей хозяйка с хором.

Я озреваю стол — и вижу разных блюд

Цветник, поставленный узором.

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,

Что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером

Там щука пестрая: прекрасны!

(Евгению: жизнь званская)

Поэт задает камертон сравнения: его обед – это цветник. Дальше, как в настоящем цветнике, точные, сочные краски: багрянец, зелень, желток, румяная желтизна (согласитесь, такому обозначению цвета позавидует любой профессиональный стилист!), белизна, краснота, смоль, янтарь, голубое перо, и, в довершение всего, пестрота на боках у щуки. Действительно – цветник, буйство цветов и оттенков! Перенести бы эту поэтическую картинку на фото – с таким многообразием справится только очень дорогая полиграфия! Без сомнения, этот снимок был бы украшением самых статусных фуд-изданий.

А здесь уже другой поэтический прием.

Гремит музыка, слышны хоры

Вкруг лакомых твоих столов;

Сластей и ананасов горы

И множество других плодов

Прельщают чувствы и питают;

Младые девы угощают,

Подносят вина чередой,

И алиатико с шампанским,

И пиво русское с британским,

И мозель с зельцерской водой.

(К первому соседу)

Переводя на современный язык, перед нами уже не фото, а видео. Картинки сменяют одна одну: сначала – слышится звук, перед нами общий план, зритель понимает, что ему показывают пир, дальше – крупный план: горы сластей и ананасов, потом снова план общий: множество других плодов. Появляются актеры: общий план, движется череда младых дев. И теперь крупно: что несет каждая. Зритель рассматривает этикетки и любуется игрой напитка в сосуде: красное крепленое алиатико, шампанское, пиво такое, пиво эдакое, мозельское вино, зельтерская вода… Мастерская операторская работа!

А вот снова – «Гаврила Державин добавил фото в Инстаграм»:

Или в пиру я пребогатом,

Где праздник для меня дают,

Где блещет стол сребром и златом,

Где тысячи различных блюд:

Там славный окорок вестфальской,

Там звенья рыбы астраханской,

Там плов и пироги стоят,

Шампанским вафли запиваю;

И все на свете забываю

Средь вин, сластей и аромат.

(Фелица)

Это было поразительно: еда – в стихах. Для русского восемнадцатого века, с его поэтическими церемониями и требованием сочинять «как положено», высоким штилем и на высокие темы, живописать стерлядь или окорок – было настоящим хулиганством. И позволил себе это не щелкопер какой-нибудь, не повеса, не пустяковый недоросль, а действительный тайный советник, сенатор, поэт и государственный деятель.

Разумеется, не только благодаря пирам вошел Гаврила Державин в историю литературы. Вы, наверное, помните его по пушкинскому «старик Державин нас заметил, и, в гроб сходя, благословил», но и умение увидеть и принять молодой талант – тоже не главное достоинство Державина.

А главное – вот что.

Державин-поэт завершал в литературе эпоху классицизма, эпоху идеалов и образцов, строгих правил и абсолютной власти закона. Поэзия Державина стала тем рубежом, после которого писать «как классицисты» стало невозможно – потому что уже были открыты действительным тайным советником Гаврилой Романовичем новые горизонты. Представьте себе: во времена абсолютной монархии, во времена тотального диктата церкви, в те времена, когда отдельный человек представлялся всего лишь песчинкой, недостойным созданием великого Творца, слабым рабом великого Государя, поэт вдруг начинает воспевать человека, обыкновенного человека в его простом человеческом обличии. Человека, который ест и спит, пьет, гуляет в саду, вдыхает ароматы золотой стерляди и славных окороков, человека, который рождается и умирает, и, не совершая ничего выдающегося, все-таки становится всемогущим просто по факту своего существования.

Эти державинские строки в самом деле перевернули русскую поэзию:

Я связь миров повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь— я раб— я червь— я бог!

Но, будучи я столь чудесен,

Отколе происшёл?— безвестен:

А сам собой я быть не мог.

(ода «Бог»)

Заявить о себе «я – бог»? Это и сегодня не каждому по плечу. А Державин – смог.

И благодаря ему идущий следом романтический герой поэм Жуковского и Пушкина, стихов Батюшкова и Лермонтова получил возможность задаваться дерзкими вопросами о бытии, о Боге, о человеке, о праве на критику авторитета и о всемогущем праве рождать и убивать мир в себе и вокруг себя.

И державинские пиры будущая поэзия заметила, восхитилась – и взяла на вооружение. После Державина пиры описывали с разными интонациями почти все.

Благодарный ученик Пушкин в одном из своих великолепных поэтических «фуд-снимков» воспроизводит державинскую стилистику:

Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток;

Пред ним ростбиф окровавленный

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым.

(“Евгений Онегин”)

Поэтические столы незаметно переместились и в прозу. Большим мастером описаний пиршеств был Гоголь. У него даже скромные старосветские помещики не просто едят, а по-настоящему пируют на свой старосветский манер: “«Чего же бы теперь, Афанасий Иванович, закусить? разве коржиков с салом, или пирожков с маком, или, может быть, рыжиков соленых?» - «Пожалуй, хоть и рыжиков или пирожков, — отвечал Афанасий Иванович, и на столе вдруг являлась скатерть с пирожками и рыжиками. За час до обеда Афанасий Иванович закушивал снова, выпивал старинную серебряную чарку водки, заедал грибками, разными сушеными рыбками и прочим. Обедать садились в двенадцать часов. Кроме блюд и соусников, на столе стояло множество горшочков с замазанными крышками, чтобы не могло выдохнуться какое-нибудь аппетитное изделие старинной вкусной кухни. За обедом обыкновенно шел разговор о предметах, самых близких к обеду. «Мне кажется, как будто эта каша, — говаривал обыкновенно Афанасий Иванович, — немного пригорела; вам этого не кажется, Пульхерия Ивановна?» - «Нет, Афанасий Иванович; вы положите побольше масла, тогда она не будет казаться пригорелою, или вот возьмите этого соусу с грибками и подлейте к ней». – «Пожалуй, — говорил Афанасий Иванович, подставляя свою тарелку, — попробуем, как оно будет».

Гоголевские пиры – не просто «фуд-фотографии»: в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» они – неотъемлемая часть умопомрачительного антуража малороссийской деревни, в старосветских помещиках – составная часть грустной авторской иронии, в «Мёртвых душах» (помните засохший кулич, которым Плюшкин потчует Чичикова? Калачу этому, между прочим, несколько лет!) – реалистическая характеристика героя.

Иван Тургенев выкладывал бы в Инстаграм неяркие, но стильные снимки нехитрой охотничьей снеди (и по краю, многозначительной деталью – переливчатое утиное перо или тусклый ствол ружья), Илья Гончаров – изобилие деревенского пиршества своей знаменитой Обломовки, Чехов – черно-белые фотографии отдельных блюд аллегорически сервированного стола.

Так что – фотографируйте еду.

Просто делайте это со смыслом.

Анна Северинец